Player корюшка
Body
Минус четыре, туман с бухты, смена с восьми до восьми. Кабину ричстакера трясёт так, что дома ещё час руки гудят, поставил чашку, а она дрожит вместе со мной. Шея к утру одеревенела, поворачиваюсь всем корпусом, как робот (даже смешно). Глаза слезились от ветра, пока ставил последние тридцать контейнеров. Не ел с обеда, жевал сушку. Приехал, душ, каша с маслом, как в армии. Моя померила давление, сто тридцать на восемьдесят, нормально. Лёг в двенадцать, встал в шесть, тело не знает, что выходной. Вечером пельмени, хорошо. Утром проснулся уже в шесть, ровно как в рабочие дни, лежал и слушал, как Моя ходит по кухне.
Mind
Посчитал на бумажке. До шестидесяти ещё четыре года. Если автоматику введут у нас, то не завтра, сосед говорит, лет пять-семь, но он вечно прибавляет. Значит, дорабатываю. Лодка тогда не мечта, а дело, поэтому беру мотор полегче, пятнадцать кило против двадцати пяти. Таскать буду я, а мне ещё жить. Про порт записал отдельно: спросить у своих, какие сроки. Больше ничего не придумал. В воскресенье у матери обед, про лодку скажу, про порт не скажу, она переживать станет. Бумажку положил к той, где вес двух моторов.
Emotion
На планёрке начальник смены сказал, что на соседнем терминале с весны будут пробовать машины без водителя. Не у нас, у соседей, но все посмотрели друг на друга и сразу на пол. Я сказал: нормально, посмотрим. Мужик рядом спросил, а я чего думаю. Я сказал: ну а чего думать. Всю дорогу домой внутри было тихо, как в кабине без мотора. Моя спросила, чего молчу, я сказал: устал. Она налила чай и не стала спрашивать, за это ей спасибо. Потом пошёл мыть машину, хотя было десять вечера и темно, при свете из подъезда. Перед сном посмотрел в окно на бухту, там огни порта, краны стоят как стояли.