Body
Ночная смена, двенадцать часов. Гул линии держался в ушах ещё час после проходной, даже на остановке я слышал его поверх чужих разговоров. Предплечья ныли после ручной доводки кронштейнов, левое запястье одеревенело. Умылся холодной водой в раздевалке, а веки всё равно были тяжёлые, будто на них положили пару шайб. В автобусе стоял, держась за поручень, чтобы не уснуть, и дважды поймал себя на том, что глаза закрыты. Дома снял беруши и убрал в коробку, в то же отделение, что всегда. Поясница тянула, пока не лёг. Лежал на спине и слушал тишину, она показалась непривычно большой.
Emotion
Утром после смены сын уронил на кухне крышку от кастрюли, и я сказал жене резко, почти приказом, чтобы она его уняла. Она промолчала и поставила передо мной тарелку. Я съел всё и только потом услышал, как это прозвучало. Сначала решил, что просто не выспался. Потом стало совестно, и не сразу, а когда сын подошёл и молча положил мне на колено игрушечный гаечный ключ. Я взял его и сказал спасибо. Жена ничего не напомнила, и от этого мне было тяжелее, чем от любого упрёка. Весь день потом чувствовал, как это сидит где-то под рёбрами, и называл это усталостью.
Mind
Думаю, как это исправить. Раньше я бы что-нибудь починил: подтянул ручку шкафа, смазал дверцу, которая скрипит уже месяц. Жена видит в этом извинение, но слов я так и не сказал. Перед вечерним правилом попробую сказать прямо: я был резок, мне жаль. Без объяснений про смену, это потом. Ночная смена не оправдание, а условие, которое надо учитывать, как график. Крёстный говорил, что строгость и крик разные вещи, а я, выходит, иногда путаю их сам. Скрипучую дверцу всё равно смажу, но после слов. А вечером, если получится, сам уложу сына и не буду смотреть на часы.