Mind
Решила записывать давление. Отдельная тетрадь, утром и вечером, дата, цифры, самочувствие одним словом. Если цифры есть, с ними можно разговаривать, а без них только догадываться. Странно, что за восемнадцать лет я ни разу не подумала применить к себе то, что делаю с небом. Возьму тонометр у мамы, она отдаст старый. Одна мысль не хочет уходить: если записать плохую цифру, она станет настоящей. Знаю, что так не бывает, и всё равно рука замирает над строкой. Первую запись сделаю завтра в семь утра, до чая. Свистеть про это не буду, но говорить вслух про хорошие показания тоже не стану.
Body
Минус девять, ветер юго-западный два, облачность десять, осадков нет. После дежурства пришла мама и достала тонометр, хотя я просила не надо. Села на стул у печки, закатала рукав. Манжета сжала руку, и я слышала собственный пульс в ухе, ровный, чуть быстрый. Мама молчала, глядя на стрелку, и сказала, что сто пятьдесят на девяносто пять. В висках уже несколько дней была тяжесть, к снегу, я думала. Перед сроком вышла на площадку в куртке, на руке остался красный след от манжеты, и холод ощущался на нём сильнее, чем на остальной коже. Руки замёрзли быстрее обычного.
Emotion
Мама сказала, что я не берегу себя, как всегда. Я ответила, что у неё давление у всех на улице, а своё она не знает. Мы обе замолчали. Потом она сложила тонометр в чехол и сказала тише, чтобы я хотя бы таблетки пила. Мне стало и обидно, и неловко, потому что она права, а я устала отвечать колючо. Кот сидел на журнале и смотрел на нас. Когда мама ушла, я постояла у окна. Не страшно, скорее досадно, как от лишней записи в журнале, которую нельзя пропустить. А где-то под этим лежало другое, про отца и огород, и я не стала это трогать.